«Читать меня научили однокурсники»: 5 любимых книг Юрия Чурсина

В шоу «5 книг» на КЛЮЧ ТВ актер театра и кино Юрий Чурсин рассказал Александру Цыпкину о книгах, которые появились в его жизни не по школьному списку и не из привычки быть «читающим человеком». Скорее наоборот: сначала были однокурсники, которые легко бросались цитатами, хохотали над фразами и жили в текстах так свободно, что рядом с ними становилось неловко молчать.

Чурсин признаётся: читать его во многом научили именно они — люди из Щукинского училища, где он учился с 1997 по 2001 год. Дальше книги уже приходили по-разному: одна ломала привычное устройство романа, другая объясняла актёрскую недосказанность, третья возвращала к детскому страху сна, четвёртая давала схему сказки, в которой всё держится на действии.

1. Габриэль Гарсия Маркес «Сто лет одиночества»

«Это попытка увидеть волшебное в окружающей действительности», — говорит Юрий Чурсин о романе Маркеса.

И в этой формулировке уже есть его способ читать «Сто лет одиночества». Не как большую книгу, которую положено уважать на расстоянии. Чурсин говорит о Маркесе почти бытовым языком: прочитал — и вдруг метафоры начинают выскакивать из жизни. Вот девочка, которая ходит с мешком костей. Вот болезнь бессонницы, охватившая целый город. Вот семейные судьбы, которые повторяются так настойчиво, будто кто-то записал их заранее и просто меняет имена.

Для Чурсина «Сто лет одиночества» — книга о знаках. О том, что человек может увидеть вокруг себя, если не закрывает всё первым удобным объяснением. Маркес в этом смысле оказывается не писателем про далёкую Колумбию, а человеком, который давно описал то, что позже начнут разбирать психологи: семейные сценарии, повторяющиеся выборы, странное наследство, передающееся не через документы, а через привычки и страхи.

«До появления психологии с психологией прекрасно справлялась драматургия и литература», — говорит Чурсин.

У Маркеса чудо не требует отдельного выхода. Оно стоит рядом с кухней, любовью, смертью, войной, роднёй, детством. Поэтому роман и остаётся живым: читаешь про Макондо, а думаешь о собственном доме, где тоже когда-то повторялись фразы, жесты, обиды и ожидания.

2. Хулио Кортасар «Игра в классики»

«Игра в классики» пришла к Чурсину в студенческие годы. Щукинское училище конца 90-х, разговоры в коридорах, однокурсники, которые цитируют друг друга быстрее, чем успеваешь понять источник. Он вспоминает это без красивой позы: «Они перекидывались цитатой, хохотали, а ты не понимал — и это был очень большой стимул».

Иногда чтение начинается именно так. Не с любви к библиотечной тишине, а с желания не выпадать из компании, где книга становится паролем. Кортасар идеально ложился в это время: роман можно читать подряд, можно — по авторской схеме, перескакивая через главы, возвращаясь, теряя привычную прямую дорогу. Для студента театрального училища это было почти упражнение на профессию: текст перестаёт быть стеной и начинает двигаться.

Чурсин связывает «Игру в классики» с тем духом постмодернизма, который тогда носился вокруг. Питер Гринуэй, монтаж, цитаты, параллельные сюжеты, игра с формой. «Мы фактически жили в этом мире. Если прежние поколения играли в трёх мушкетёров, мы играли в „Игру в классики“», — говорит он.

В романе для него важна и двойственность главного героя. Эмигрант, который не может окончательно решить, где он свой: в Париже, в Латинской Америке, в языке, в компании, в одиночестве. Актёрская профессия хорошо понимает такое состояние. Сегодня ты внутри роли, завтра выходишь из неё, потом снова ищешь точку, где можно быть собой, но уже не тем, кем был вчера.

«Этот поиск бесконечен, потому что он всё время крутится как волчок», — говорит Чурсин.

3. Дзюнитиро Танидзаки «Любовь глупца»

Танидзаки появился уже после института. Книгу Чурсину подбросил друг, и вместе с ней в списке возникла японская оптика: полумрак, намёк, пауза, чувство, которое не обязательно выносить на свет целиком.

У Танидзаки Чурсина заинтересовала не экзотика и не аккуратная восточная «красивость», а рабочая актёрская вещь. Японская культура часто ценит то, что европейская традиция спешит объяснить: тень вместо яркого света, неполное движение вместо законченного жеста, пространство между словами. Для актёра это может оказаться сильнее любого прямого совета.

Чурсин говорит об этом как о долгом уроке: «Очень долго я учился оставлять чуть-чуть недосказанности. Если делаешь всё до конца, вдруг ничего не работает. Потому что чуть-чуть надо не добирать».

В этой фразе уже слышна сцена. Начинающий актёр часто хочет показать чувство до последней точки, донести мысль, объяснить реакцию, чтобы зритель точно понял. Но иногда именно лишний сантиметр и убивает правду. Танидзаки дал Чурсину другое ощущение: смысл может остаться в полутоне, и тогда зритель сам дойдёт до него.

«Любовь глупца» в этом списке стоит как книга про меру. Маркес учит видеть знаки, Кортасар — жить внутри игры формы, а Танидзаки напоминает: не каждую эмоцию нужно доводить до громкого финала. Для актёра это не отвлечённая мысль, а почти технический навык.

4. Георгий Гурджиев «Рассказы Вельзевула своему внуку»

С Гурджиевым разговор уходит к сну. Не к обычному сну после тяжёлого дня, а к состоянию, в котором человек живёт автоматически: повторяет слова, реакции, привычки, решения и при этом уверен, что сам всё выбирает.

«Мы абсолютно в автоматическом состоянии. Время от времени просыпаемся в осознанное», — говорит Чурсин.

Эта тема для него началась не с философской книги. Он вспоминает себя пятилетним: стоит на кухне и вдруг думает, что всё вокруг исчезнет, когда он проснётся. Детская мысль, от которой взрослому человеку тоже становится не по себе. Что держит реальность? Кто смотрит? Где сон, а где пробуждение?

«Рассказы Вельзевула своему внуку» — книга непростая, со своими словами, кодами, длинной внутренней системой. Но Чурсин говорит о ней без мученической интонации. Его в ней увлекает юмор, любовь автора к описываемому миру, сама попытка расшифровки: новые слова из разных языков, скрытые конструкции, игра, через которую Гурджиев подводит читателя к серьёзным вещам.

«С такой любовью всё это описано. И конечно, его коды, которые он туда заключает — новые слова из разных языков, которые ты пытаешься расшифровать», — говорит он.

Гурджиев в этой пятёрке отвечает за самый тревожный вопрос. Насколько мы проснулись? Слышим ли собственные слова? Понимаем ли, почему делаем одно и то же? Для актёра это особенно остро: на сцене автоматизм сразу виден, даже если текст выучен идеально.

5. Владимир Пропп «Морфология волшебной сказки»

Последняя книга пришла к Чурсину уже через второе образование. Он учится на режиссуре массовых зрелищ в Санкт-Петербургском институте культуры, и там появляется Владимир Пропп — филолог, который в 1928 году выпустил «Морфологию волшебной сказки».

Пропп проанализировал сотни народных сказок и увидел за разными именами одну систему действия. Герой уходит из дома, получает запрет или задание, встречает помощника, проходит испытание, вступает в борьбу, возвращается другим. Меняются цари, избушки, чудесные предметы, леса, дороги, но движение истории держится на повторяющейся конструкции.

Чурсина поразил именно способ, которым Пропп пришёл к этой схеме. Не через имена героев и не через внешние мотивы, а через структуру действия. Для актёра и режиссёра это важная разница. Персонаж — не набор красивых характеристик. Он существует через то, что делает, куда идёт, с чем сталкивается и каким возвращается.

«Поразило, каким изощрённым способом была выведена схема — не по именам и героям, а по структуре действия», — говорит Чурсин.

При этом Пропп для него не превращается в сухой алгоритм. Скорее это карта, которую можно держать в голове, когда работаешь с историей. Она не отменяет свободу, а даёт понимание, где герой покинул привычное место, где получил испытание, где встретил помощь, где изменился.

«Ты просто знаешь, как это должно быть, а дальше только твоя свобода и твоя честность по отношению к моменту», — говорит он.

В финале эта книга неожиданно связывает весь список. Маркес показывает повторяющиеся судьбы. Кортасар ломает привычный порядок чтения. Танидзаки учит оставлять тень. Гурджиев напоминает о сне, в котором человек живёт по инерции. Пропп даёт структуру, где всё держится на действии.

Так и получается история Юрия Чурсина как читателя: сначала он догоняет однокурсников, которые смеются над непонятными цитатами, потом в каждой книге находит не «любимый текст», а инструмент для профессии и жизни. Увидеть знак. Разобрать игру. Остановиться на полтона раньше. Проснуться. Понять, куда идёт герой.